someonelovesyou

Дезактивировала аккаунт в твиттере, поняв, что вошла в число людей, у которых ничего не происходит, но в своих ежедневных жалобах на день они дают понять, что все еще живы.

Милый дом

У меня странная любовь к коммунальным квартирам. Знаете, более, чем пять лет, я живу в этом режиме.
Соседи коммуналок все так же моют полы и окна по графику, готовят умопомрачительные обеды на всех и занимают у соседки сотку.
Именно таков Питер для меня.

мне плевать на книги Бегбедера

Mы нe имeeм пpaвa oткaзывaтьcя oт cчacтья. Бoльшинcтвy людeй тaкoгo вeзeния нe выпaдaeт. Oни нpaвятcя дpyг дpyгy, нo нe влюбляютcя. Или влюбляютcя, нo y ниx нe клeитcя в пocтeли. Или в пocтeли вce xopoшo, нo им нeчeгo cкaзaть дpyг дpyгy пoтoм. A y нac c тoбoй ecть вce. Вoт тoлькo нeт ничего. Потому что мы не вместе.

Нет ничего сложнее, чем

следовать собственным советам с тем же рвением, что и просящие их окружающие;
обдумывать каждое действие;
не планировать ничего дальновиднее получаса;
не противоречить самим себе;
жить своей жизнью и делать то, что тебе действительно хочется;
мыслить конструктивно, но всегда быть готовым к спонтанности решений и перемен;
ни о чем не жалеть;
не бояться

однокадровый фильм о человеческой жизни в 1970х

За три года ничего не произошло.

В первый год он не замечал, что ничего не происходит. В середине второго что-то забрезжило — подобно рассвету в забракованном комиксе, который никто не хочет печатать ни в газете, ни в журнале, и в конце концов художник сам выкидывает его на помойку, забывая окончательно, что вообще этот комикс рисовал.

…ни копий не осталось, и не вспомнит никто…

Вот такой рассвет забрезжил перед ним в середине второго года, когда ничего не происходило.

Когда третий год только сдвинулся с места, он уже ясно понимал, что не происходит ничего. И задумался.

Он не знал, плохо это или хорошо.

Понадобилось одиннадцать месяцев, чтобы добраться до конца третьего года, когда не происходит ничего. Теперь он размышлял, пропустил ли тот миг, когда что-то происходило, или просто мучается ностальгией — очередная жертва прошлого.

Он решил подождать еще год и посмотреть на свои ощущения.

“Нет — причин во что-то лезть, — думал он. — Кому охота окунаться с головой в воду”.

болотная радость

Болотная радость открывается мне снова, просачиваясь грязью в предрассветные часы, раскрокодиливая мою реальность и объясняя, что стоячая вода обладает собственным разумом, иногда не хуже, чем у нобелевского лауреата, нужно только разговаривать с этим разумом на его собственном языке и не пытаться превратить его в гималайский горизонт.

Ядовитые змеи?

Они у меня вместо вилок и ножей. Тупая еда превращается в увлекательное приключение. Гамбургер становится вопросом жизни и смерти.

Комары?

Да это всего-навсего кровожадные летучие кондиционеры. Оставьте свой кровавый эгоизм, и все дела.

Трясина?

Для меня трясина — это телефонный разговор с любимой женщиной. Мы с ней мило болтаем о секретной погоде и договариваемся встретиться на следующей неделе в кофейне, что так похожа на болотную радость.

старик под дождем

<…> смотрю каждый день на то, как одни люди протягивают другим рекламные листки. Так они зарабатывают на жизнь — стоят на улице и суют рекламки посторонним людям, предлагая потратить деньги на то, что им, может, нужно, а может, и нет.

Почти никому из этих посторонних нет до рекламок дела. Они их выбрасывают и забывают.

Еще я вижу мужчин с плакатами, призывающими других мужчин оставить деньги в ближайшем массажном кабинете или кабаре, где женщины делают то, что нужно мужчинам от женщин, и получают за это деньги.

Мужчины с призывными эротическими плакатами обычно стары и одеты в потрепанную мокрую одежду. Я не желаю, чтобы они здесь стояли. Мне нужно, чтобы старики занимались чем-то другим и чтобы одежда на них была получше.

<…>

Иногда, дописывая какую-нибудь вещь — а хотя бы и эту, — я чувствую себя так, словно сую кому-то ненужную рекламку или что я тот самый старик, что под дождем в дерьмовой одежде зазывает людей в кабаре, где прекрасные и соблазнительные скелеты молодых женщин стучат как домино, встречая вас в дверях.

исследование о тимьяне и похоронных конторах

большую часть своей жизни я трачу на мелочи - крошечные порции реальности, подобные щепотке специй в рецепте сверхсложного блюда, приготовление которого занимает два дня, а то и дольше. не одна щепотка, а чуть больше - и вы ступаете на кривую дорожку. о двух щепотках не может быть и речи, они уничтожат ваше блюдо. заказывайте хот-доги.

что-то варится

Я думаю об этом уже много лет. Будто на дальней конфорке моего сознания варится суп. Я перемешивал его тысячу раз… часто из-за собственных нервов, а годы идут, я старею, старею, я уже не совсем тот, кем был раньше.

…конечно, это женщина… кто еще может так долго… вариться медленно затихая пока в конце концов не возникают слова: я не знаю ни ее имени, ни внешности, разве что — блондинка, невысокая, хорошенькая. Кажется, у нее голубые глаза, но я никогда не узнаю точно.

Хорошо помню, что она здраво смотрела на вещи, сияла бодростью, но из всего нашего разговора вспоминается лишь одно.

Я был очень пьян. Виски, как тропический ливень, мутил мне разум. В голове скакали мокрые обезьяны.

Но чем-то я ее заинтересовал, хотя нес тогда явную бессмыслицу. Помню, она смотрела на меня. Ей было забавно. Мы проговорили несколько секунд — или часов? В каком-то баре. Полно народу. Что-то на них мерцает — наверное, одежда. Она еще меня слушала.

Из всего, что я ей говорил, помню только тело.

Я хотел его.

— Да! — объявила она с огромным энтузиазмом. — Но приходи потом, когда протрезвеешь.

Из ее слов я только это и помнил — на следующее утро много лет назад, проснувшись один, в кровати, с классическим похмельем, похожим на время кормежки в гроте муравьеда, а я в нем — еда. Я был в одежде, точнее сказать — одежда была на мне… о господи! Я абсолютно не помнил, где был и как попал домой.

Так и лежал: страдал и думал о ней.

Я взял ее слова, будто свежие продукты, осторожно покрошил в огромную мысленную кастрюлю, добавил все, что о ней знал и о чем только что рассказывал, затем поставил на медленный огонь: супу в этой кастрюле предстояло вариться не один год.

— Да! — объявила она с огромным энтузиазмом. — Но приходи потом, когда протрезвеешь.

Одно плохо: я не знал, где это — потом.

студия 54

Когда бы — а речь идет о семи годах, — когда бы я ни позвонил по телефону некоему приятелю, он всегда дома. За эти семь лет я звонил ему шестьдесят или семьдесят раз, и он всегда сам снимал трубку.

В моих звонках нет никакой закономерности. Они возникают абсолютно случайно. Я звоню, когда мне хочется. Палец тычется в семь дырок на телефонном диске, и голос моего приятеля автоматически отвечает:

— Алло.

Ничего важного в наших разговорах нет, важно другое: он всегда дома. Иногда по утрам, иногда вечером.

Он говорит, что ходит на работу, но где доказательства? Он говорит, что пару лет назад женился, но я ни разу не видел его жену, и она никогда не снимает трубку.

Я позвонил ему сегодня в 1:15 дня, и он, конечно же, был дома. Телефон звякнул всего один раз. В последнее время я все чаще думаю, что с 1972 года он просто сидит дома и ждет моих звонков.

негде поставить машину

День жаркий, и юный священник, открыв дверь церкви, едва не сбивает меня с ног. На нем черная рубашка с короткими рукавами. Может, у священников такая летняя форма? Понятия не имею, но день сегодня теплый.

— Уже заняли! — восклицает священник и сердито смотрит на припаркованные перед церковью машины. Свободных мест нет. Он топает ногой по тротуару, словно маленький мальчик в траурной одежде.

Сердито трясет головой.

— Было же минуту назад! — говорит он. — Надо ехать на другую стоянку, — сообщает он второму священнику, который вслед за первым выходит из дверей церкви и ничего не отвечает.

Надеюсь, в раю всем хватит места для парковки.

почтальон

До недавнего времени у меня не было повода гордиться своей интуицией — моя экстрасенсорная температура парила под нулевой отметкой. Все изменилось два месяца назад, когда я увидел сон, который потом сбылся. Такого со мной еще не случалось. Мне снилось, что почта в ближайший месяц будет скучной и неинтересной, — так оно и вышло.

Приходили счета, реклама, всякая ерунда — и только.

На дорожке появлялся почтальон, и мои веки медленно опускались. Иногда я засыпал, открывая конверт.

Может, основать культ?